Мама трактовала эти мои приезды иначе: она решила, что я сбегаю от мужа, и у нас все плохо, и эти отъезды — предвестники развода.
— Вы разводитесь?
— Мам, что за ерунда, у нас все хорошо.
— Ну не хочешь — не говори.
Поколение наших мам никогда не бывает не право, ага.
Жизнь — удивительный бумеранг. Она сама насаждает справедливость. Я выросла в дефиците маминой любви, а потом мама жила в неосознанном дефиците моей. Жизнь забавлялась, дирижировала ситуацией.
Потом мама сильно заболела.
Я сначала не поняла, что все серьезно, думала, очередная манипуляция. Манипуляции здоровьем — самые эффективные. Они гарантируют, что я в любое время дня и ночи брошу все и поеду к ней, спасать. А на деле окажется, что никого спасать не надо. То есть надо, но не от скакнувшего давления, а от приступа нелюбви.
Однажды я ехала к ней в ночи, беременная, после ее звонка, что ей плохо. Мама плакала в трубку. Я стала собираться, поругалась с мужем, который пытался меня не пустить, и помчала по ночному городу, два часа на пределе скорости, чтобы убедиться, что мама… сладко спит.
Но в тот раз все было серьезно. Мама ослабла, не смогла ходить без поддержки, сначала попросила ходунки, а потом пересела в инвалидную коляску. А потом совсем слегла.
Я понимала, что ей нужен уход. Стала искать сиделку с медицинским образованием.
Оказалось, что это очень дорогая услуга. И чем тяжелее пациент, тем дороже (ведь это надо поднимать, подмывать и тд).
Средняя цена такого ухода с учетом маминого веса — 65 тысяч рублей в месяц. Это без всего, только работа. А еще памперсы, медикаменты, продукты…Получалось вообще под сотню.
Но самая большая проблема, которую я предвидела, это даже не деньги. Это тот факт, что за мамой будет ухаживать чужой человек. Не я.
Я прямо видела мамины слезы, и вот это ее коронное «я умру со стыда».
Соседи спросят: «У тебя что, дочери нет?»
Я приняла решение переехать к маме. С сыном. Это был август. Я отдам ребенка в сад в сентябре. И буду ухаживать за мамой.
Муж был ошарашен этим решением. Я его с собой не звала, потому что понимала: он не поедет. Он с 14 лет живет один, с 23 — со мной, он разучился жить на чужой территории. А тут — уехать в чужой дом, в ковры, в хрусталь, в бесконечные манипуляции…
— Мы будем приезжать к тебе на выходные, — успокаивала я его. — Ну, считай, что мы на заработки уезжаем. Зарабатывать сто тыщ.
Муж считал решение провальным. Он готов был устроиться на вторую работу, и найти возможность оплачивать сиделку тещи. Да и я могла на работу выйти, сына — в сад.
Я не знала, как объяснить мужу про то, что маме не нужен чужой человек. Муж не знал, как объяснить мне, что я в очередной раз поддаюсь на манипуляцию.
Мы разъехались на пике непонимания друг друга. Семья — это поддержка. Поддержка — это раскрыть зонт в дождь над тем, на кого ты очень сердит.Потому что как бы ты не был сердит, ты его любишь, а любовь сильнее обид и непониманий.
Я сидела под дождем и не чувствовала ничьих зонтов. У меня был один зонт, и я раскрыла его над мамой, а не над мужем, потому что маме — нужней. Мама больна. И мама у меня одна, другой не будет.
Я выдержала пол года. Шесть месяцев бытового ада. Я — объективно — плохая сиделка. Потому что я — не сиделка.
Мне не хватало терпимости и принятия. Не хватало сил не морщиться, если плохо пахнет, не прятать проступающую брезгливость, не злиться на то, что я сама выбираю такую жизнь, и никто не понимает этого выбора, и я сама уже не понимаю его.
Нет, я обеспечивала маме уход с максимальной отдачей, подмывала, меняла, стирала… Это было мучительно, но необходимо.
Но я каждую секунду ощущала себя живым человеком, запертым в капкан обязательств.
Ситуация угублялась тем, что я давно стала мамой своей капризной маме, а боль делала ее озлобленной, язвительной, колющей. Она постоянно была недовольна, морщилась, отталкивала мои руки, говорила страшные вещи. Я жила в мареве негатива.
И от несправедливости у меня постоянно текли слезы. Ибо взрослый полный памперс хотелось бы выносить под тихое и благодарное «спасибо», а не сквозь оскорбления в адрес моей безрукости.
Уже потом я пойму, как же унизительна маме была ее неподвижность, как невыносимо чувство, что она обуза, как это страшно, когда старость обрушивается на тебя всей своей безжалостностной сущностью. Корежит тебя, бьет, эта старуха Изергиль.
Это был мой личный стокгольмский синдром: мама взяла меня в заложники, обижала, делала больно, и чем громче она ругалась и оскорбляла, тем жальче ее мне было, тем страшнее за нее.
Я была глубоко несчастна те полгода. Я приезжала на выходные и падала в руки мужа, в ожидании реабилитации любовью и весельем. Это были мои выходные от старости, от безнадежности, от страха, что жизнь заканчивается так мучительно неприглядно.
Но муж не хотел моего нытья и не хотел никого жалеть. Он хотел жить своей семьей, он ее для этого и создавал, и не понимал, почему в будни он вынужден быть холостяком… И за выходные мы не успевали создать заново то, что разлучено в будни.